Явилась названием лекционного курса, прочитанного . Мартин Хайдеггер (Martin Heidegger; 1889–1976) — немецкий философ. Вопрос будит ожидание, что пойдёт разговор о метафизике. На этом пути мы, правда, получим формальное понятие воображаемого Ничто, .

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики. Аннотация Текст одного из наиболее значительных трудов Мартина Хайдеггера .

Хайдеггер, М. Основные понятия метафизики / Перевод и примечания А. Ахутина и В. Бибихина // Вопросы философии. Разбивка страниц сделана по «Мартин Хайдеггер Основные понятия метафизики». Санкт-Петербург, 2013 год. МАРТИН ХАЙДЕГГЕР. Хайдеггер М. Книга возникла на основе лекционного курса, прочитанного Хайдеггером во. Хайдеггер Мартин > Основные понятия метафизики.

Что такое метафизика? Мартин Хайдеггер. Что такое метафизика? Вопрос будит ожидание, что пойдёт разговор о метафизике. Мы от него воздержимся.

Вместо этого разберём определённый метафизический вопрос. Тем самым мы сумеем, очевидно, перенестись непосредственно в метафизику. Только так мы дадим ей настоящую возможность представить саму себя. Наш разговор мы начнём с развёртывания одного метафизического вопроса, перейдём затем к попытке разработать этот вопрос и закончим ответом на него. Развёртывание метафизического вопроса.

Реферат: Мартина Хайдеггера и основные понятия метафизики. Биография Мартина Хайдеггера Один из крупнейших философов XX века - Мартин . Хайдеггер М. Основные понятия метафизики. Несравнимость философии.

Философия — с точки зрения здравого человеческого рассудка — есть, по Гегелю, «перевёрнутый мир». Своеобразие нашего подхода требует поэтому предварительной характеристики. Она вытекает из двоякого свойства всякого метафизического вопрошания. Прежде всего, каждый метафизический вопрос всегда охватывает метафизическую проблематику в целом. Он всегда и есть, само это целое.

Затем каждый метафизический вопрос может быть, задан только так, что спрашивающий — как таковой — тоже вовлекается в него, то есть тоже подпадает под вопрос. Это служит нам указанием: наш метафизический вопрос должен ставиться а целом и исходя из сущностного местоположения нашего вопрошающего бытия. Мы задаёмся вопросом здесь и теперь, для нас.

А наше бытие — в сообществе исследователей, преподавателей а учащихся — определяется наукой. Какое сущностное событие совершается в основании нашего человеческого бытия из- за того, что наука стала пашей страстью? Области наук далеко отстоят друг от друга.

Способ обработки ими своих предметов в корне различен. Это распавшееся многообразие дисциплин сегодня ещё как- то скрепляется только технической организацией университетов и факультетов и сохраняет какое- то значение только благодаря практической целеустановке отраслей. Укоренённость наук в их сущностном основании, напротив, отмерла. И всё же — во всех науках мы, следуя их наиболее подлинной интенции, вступаем в отношение к сущему самому по себе. Как раз если смотреть с точки зрения наук, ни одна область не имеет превосходства над другой, ни природа над историей, ни наоборот. Ни один способ обработки предмета не превосходит остальные.

Математическое познание не строже, чем филолого- историческое. У него есть только характер «точности», которая не совпадает со» строгостью.

Требовать от истории точности значило бы преступить против идеи специфической строгости гуманитарных наук. Отношение к миру, пронизывающее все науки как таковые, заставляет их отыскивать само по себе сущее, чтобы сообразно его существу, содержанию и способу существования сделать его предметом фронтального исследования и обосновывающего определения. В пауках происходит — согласно их идее — подступ вплотную к существенной стороне всех вещей. Это отличительное отношение к миру, сосредоточенное на еуяцем как таковом, в свою очередь поддерживается и направляется определённой свободно избранной установкой человеческой экзистенции. В каком- то отношении к сущему находятся ведь и; донаучная и вненаучная деятельность или бездеятельность человека.

У науки в противоположность им есть та характерная особенность, что она присущим только ей образом подчёркнуто и. В такой деловитости научного исследования, определения, обоснования происходит своеобразно ограниченное подчинение науки самому по себе сущему, направленное на то, чтобы раскрытие последнего шло только от него же самого. Эта подчинённость исследования и научной теории перерастает, далее, в основание для возможности своего рода ведущей, пусть ограниченной, роли науки внутри целого человеческой экзистенции. Особенное мироотношение науки и направляющая его установка человека могут быть полностью поняты, конечно, только если мы увидим и.

Человек — сущее среди другого сущего — «занимается наукой». При таком «занятии» происходит не менее как вторжение известного сущего, именуемого человеком, а совокупность сущего, — правда, так, что при этом вторжении и благодаря ему сущее раскрывается именно в том, что и как оно есть. Раскрывающее вторжение науки по- своему помогает сущему стать прежде всего «самим собой. Это троякое — мироотношение, установка, вторжение — в своём исконном единстве вносит зажигательную простоту и остроту вот- бытия 1 в научную экзистенцию. Если мы недвусмысленно берём просвеченное таким образом научное вот- бытие в своё обладание, то должны сказать: То, на что направлено наше мироотношение, есть само сущее — и больше ничто 2. То, чем руководствуется всякая установка, есть само сущее — и кроме него ничто. То, с чем работает вторгающееся в мир исследование, есть само сущее — и сверх того ничто.

Однако странное дело — как раз когда человек науки удостоверяет за собой свою самую подлинную суть, он явно или неявно говорит о чём- то другом. Исследованию подлежит только сущее и больше — ничто; одно сущее и кроме него — ничто; единственно сущее и сверх того — ничто. Как обстоит дело с этим Ничто? Случайность ли, что мы совершенно само собой вдруг о нем заговорили?

Действительно ли это просто манера речи — и больше ничего? Только зачем мы заботимся об этом Ничто?

Ведь как раз наука отклоняет Ничто и оставляет его как ничего не значащее. И всё- таки, когда мы таким путём оставляем Ничто, не оставляем ли мы его тем самым на месте? Хотя об оставлении на каком месте можно говорить, когда мы оставляем ничто? Возможно, впрочем, что эти метания речи движутся уже в пустоте словесной игры. В противовес им науке придётся теперь ещё раз со всей серьёзностью и трезвостью заявить, что для неё дело идёт исключительно о сущем.

Ничто — чем ещё оно может быть для науки, кроме жути и бреда? Если наука здесь в своём праве, тогда ясно только одно: о Ничто наука ничего знать не хочет. В конце концов, это и есть научно строгая концепция Ничто.

Мы знаем его, когда не хотим о нём, о Ничто, ничего знать. Наука не хочет ничего знать о Ничто.

Но с той же очевидностью остаётся верным: когда она пытается высказать свою собственную суть 3, она зовет на помощь Ничто. Ей требуется то, что она отвергает.

Что за двоякая сущность приоткрывается здесь? При осмыслении нашей сегодняшней экзистенции — как определяющейся наукой — мы попали в самую гущу противоречия. Противоречие само собой развёртывается в вопрос. Вопрос ждёт только, чтобы его явно высказали: как обстоит дело с Ничто? Разработка вопроса.

Разработка вопроса о Ничто должна поставить нас в положение, исходя из которого или окажется возможным ответ, или выявится невозможность ответа. Ничто осталось при нас. Наука с равнодушием превосходства по отношению к нему оставляет его нам как то, что «не существует». Всё- таки попытаемся задать вопрос о Ничто.

Что есть Ничто? Уже первый подступ к этому вопросу обнаруживает что- то непривычное. Задавая такой вопрос, мы заранее предполагаем Ничто как нечто, которое тем или иным образом «есть» — как некое сущее. Но ведь как раз от сущего Ничто абсолютно отлично. Наш вопрос о Ничто — что и как оно, Ничто, есть — искажает предмет вопроса до своей противоположности. Вопрос сам себя лишает собственного предмета.

Соответственно и никакой ответ на этот вопрос тоже совершенно невозможен. В самом деле, он обязательно будет выступать в форме: Ничто «есть» то- то и то- то. Английские Слова.

И вопрос, и ответ в свете Ничто одинаково нелепы. Так что, выходит, не требуется даже никакого отпора со стороны науки. Обычно привлекаемое основное правило всякого мышления вообще, положение об избежании противоречия, общезначимая «логика» подсекают наш вопрос в корне.